Булатов собрал все силы, поднялся и прижался спиной к стенке, закрыв отверстие.

— Копайте! — сказал он Сахарову и Забелину.

И они продолжали наполнять ведра песком, с тревогой поглядывая на еле державшегося на ногах секретаря партбюро.

— Разрешите я постою? — попросил было Сахаров.

— Копайте, копайте! — повторил Булатов и закрыл глаза.

Желтые, оранжевые и красные круги поплыли перед его глазами, и ему опять представились прохладное озеро, яркая зелень кустов, и он вспомнил семью, которая осталась в далеком оазисе. «Милые, родные мои!..»

Скоро, совсем скоро, — Булатов верил в это, — зацветут Кара-Кумы. Советские люди проложат здесь каналы, оросят бесплодную пустыню; и, может быть, вот в этом самом месте, где он и его товарищи с таким упорством и с такой яростью копают сейчас песок, чтобы добыть воду и скорее пойти в бой, возникнет новый оазис, раскинутся виноградники и хлопковые поля, зацветут тюльпаны.

Нет, он не упадет, не пустит в колодец проклятый сыпучий песок!

— Вода, товарищ секретарь! — не веря себе, радостно воскликнул Сахаров.

Воды еще не было, но песок опять стал влажным.

— Копайте, копайте! — прохрипел Булатов. Волнующая весть молниеносно облетела лагерь.

Люди с жадностью хватали прохладный песок, клали его себе на голову, подносили к губам.

— В бой, скоро пойдем в бой!..

Проводник Ислам ударил себя по чалме:

— Ай, какой я старый шайтан! Говорил, нет вода, Булатов сделал вода.

А Булатов все стоял, упершись ногами в песок и спиной в стенку колодца. Отхлебнув несколько глотков: больше нельзя себе позволить, — в таком колодце не может быть много воды, — он считал котелки:

— …Двадцать девятый, тридцатый…

Пятьдесят котелков! Каждому человеку по полкотелка. Но надо еще напоить лошадей. На сто лошадей по пять котелков — пятьсот котелков.