- А зеркало-то! Зеркало! Старинного стекла - и вдребезги! Трах и готово! Сколько лет в него покойница барыня глядели!

Мне показалось, что старик даже захныкал. Пройдя столовую, я увидел, что чудесное, в резном орехе, зеркало разбито на куски, по-видимому, выстрелом из револьвера. Запах пороха еще сильно чувствовался в гостиной, к нему примешивался еще другой запах, противный, приторный, сосущий сердце, которым так часто пахло в квартире Мохрова.

Свет был дан маленький, голубоватый, из рук небольшой бронзовой нагой японочки, стоявшей в углу. Свет белой ночи давно заглушил электричество, и японочка светила очень беспомощно.

На диване в беспорядке валялись какие-то пушистые шкуры. Шитые нежными шелками подушки лежали тут же на полу.

Из кабинета доносился слабый, капризный голос Мохрова и усталый, но настойчивый голос доктора Броскина.

Я вошел в кабинет.

Олимпан лежал на диване, с мокрым полотенцем на голове. Меня поразила красота его головы в этом белом тюрбане, оттенявшем смуглую его кожу. Губы его были налиты кровью, большие синие глаза его выражали тупое отчаяние; он был бледен, с оттенком празелени на щеках и висках. Тонкопалая рука его была холодна и слаба.

Окна были открыты настежь. В них виден был канал, и слышался мелодичный стук сухих березовых поленьев, перебрасываемых с баржи на мостовую.

- Здравствуй! - сказал я как ни в чем не бывало. - Я ехал мимо, увидел свет в подъезде и заехал к тебе. Думал, гости.

- Напрасная ложь, - перебил меня Олимпан слабым голосом, - лгать можно, но так, как Уайльд. А ты лжешь хуже всякого Распе.

- Кто это Распе? - спросил доктор.

- Автор "Барона Мюнхгаузена".

- Ну, и это неплохая марка! - засмеялся я.- Скажи, как ты себя чувствуешь?

- Я рад, что ты приехал, хоть ты, может быть, и проклинал звонок, которым тебя разбудил доктор. Садись.

Я сел у дивана в кресло, которое мне уступил доктор.