- Я думаю, что Броский хороший доктор, - отвечал я уклончиво.

- Странно,- продолжала Лариса Гурьевна,- но я не могу винить мужа в том, что он пристрастился к эфиру. Он человек недюжинный и мечется, как рыба без воды. Ему чего-то не хватает в современной жизни. И он легко может погибнуть. Я так надеюсь, что впрыскивания помогут.

Я посмотрел на ее большие матовые глаза, на всё ее красивое, молодое, хотя и измученное лицо, и - помню, мне сделалось жутко за нее, за себя, за всех нас, тогдашних людей, живших еще так недавно в смятении и тревоге. Я поцеловал ее руки и сказал:

- Никогда не надо сдаваться. Всё пойдет хорошо, потом, скоро...

Тон моих слов был убедительнее их самих. Она с жаром воскликнула:

- О, если б, если б!

И в ту же минуту раздался громкий смех Олимпана. Я давно не слышал, как он смеялся.

- Удивительно! Никогда бы не поверил! - говорил он веселым голосом.Как будто новую кровь в меня влили. Иди, Лариса, он сегодня же впрыснет и тебе.

- Нет, мне завтра, - тихо ответила она. - Сегодня дай мне насладиться мыслью, что тебе лучше, что к тебе вернулся твой смех, что ты опять будешь прежний...

Она бросилась к нему. Начиналась подлинная супружеская идиллия. Мы с доктором переглянулись, собираясь уйти, и я заметил, что он не успел скрыть странной усмешки, с которой наблюдал радость супругов.

IV

Впрыскивания продолжались уже целую неделю, и с большим успехом. Мохровы были неузнаваемы. Дом их дышал счастьем. У них начинался второй медовый месяц, слаще первого. Об эфире не было помина.

Я часто виделся и с ними, и с доктором.

Удивляло меня то, что, чем успешнее шло лечение, тем мрачнее становился доктор, как будто он ждал обратного результата.