Я, вроде бы, и сам помнил ее по урокам английского — в выпускном классе или перед ним — тихую девушку, на которую я никакого внимания не обращал. Я отыскал ее в старом ежегодном школьном альбоме — да, вот она: Элайн Коулман. Но в лицо не узнал. Хотя при этом совсем уж незнакомым лицо мне не показалось. Вроде бы оно походило на то, с плаката, на лицо исчезнувшей женщины, просто тональность имело другую, отчего и узнавалось не сразу. Фотография в альбоме была чуть передержанной, выглядела белесой, плосковатой — в ней присутствовало что-то вроде ярко выраженной безликости. Не хорошенькая, и не уродина. Лицо наполовину отвернуто, выражение серьезное, волосы, уложенные по моде того времени, поблескивают — похоже, их часто и усердно расчесывали. Ни в каких кружках она не участвовала, спортом не занималась, не принадлежала ни к чему.

Еще один, последний, снимок, на котором она присутствовала, был групповым, сделанным в нашей классной. Элайн стояла в третьем ряду, неловко повернувшись всем телом вбок, взгляд опущен, черты едва различимы.

В первые после ее исчезновения дни я все старался вспомнить Элайн, тусклую девушку из нашего класса, которая стала потом нечеткой, зернистой незнакомкой. Я, вроде бы, видел ее сидящей, глядя в учебник, за кленового дерева партой у отопительной батареи — тонкие, бледные руки, карие волосы, спадающие сзади на плечи, а спереди немного на лоб, девушку в длинной юбке и белых чулках, — и все же, сказать себе наверняка, что — вот она, ну еще бы, я так и не смог. Как-то ночью она мне приснилась: черноволосая, серьезно вглядывающаяся в меня. Я проснулся, странно взволнованный, чувствующий облегчение, но стоило мне открыть глаза, и я вспомнил — той, кого я увидел во сне, была Мириам Блюменталь, остроумная, веселая, с блестящими черными волосами, просто прикинувшаяся в моем сне пропавшей Элайн.