- Ты свинка хорошая, - сказал Жюль и дружелюбно потрепал свинью за соски. - Жиреешь, как следует... Зад у тебя - прямо как у мяснички Мари, хороший зад...

Нужно было еще к кроликам пойти, подстилку переменить, но Жюль подумал, что это и потом можно. Родила Эрнестина, - надо посмотреть. Если уж родила, - надо.

Жюль вошел в дом, у дверей сбросил с ног деревянные башмаки и остановился.

- Эрнестина, ты родила?

Прямо против двери был огромный очаг. Огонь в нем разводили на полу, на железном листе. Несколько длинных жердей, перетянувшись поперек комнаты, едва тлели. Над огоньком, на толстой цепи, висел большой, обросший сажей котел. Перед очагом стоял стол с клеенкой, а над ним, в густом сумраке, смутно белели свесившиеся с потолка большие толстые плиты. Это сало. В октябре, на св. Мартэна, закалывали свинью, сало солили и вешали на крючках. Так оно и висит посреди комнаты месяцами, грязное, запыленное, засиженное мухами, и каждый день от него отрезают сколько надо для супа...

У стены кровать, высокая и широкая. Над ней деревянный карниз, и к нему прикреплены занавески. Когда ложатся спать, занавески задергивают и спят точно в шкафу. Теперь занавески отведены в сторону, и за ними, на красной подушке, чернеет чья-то всклокоченная, густая шевелюра. Подле кровати, на табурете, стоит высокий светильник, медный, без стекла. Коптит он много, а освещает чуть-чуть. Но и при скудном освещении видно, что беспорядок в комнате поразительный.

- Вишь-ты... родила! - говорит Жюль.

Широкое в скулах и узкое к низу, усатое лицо его приняло лукавое, многозначительное выражение. Смекалка у человека водится! И баба, - хоть она, стерва, хитрая, - а мужа ей не провести.

Маленькие, голубые глаза Жюля весело искрятся...

- Значит, вот оно как, вовсе родила! - опять говорит он.

Косматая голова на красной подушке зашевелилась.

- А ты что же думал, кляча?