Жюль идет к своим деревянным башмакам.

А все таки Эрнестина что-то брешет, - думает он. - "Девять месяцев, семь месяцев"... Никто уж, кроме баб, и считать не умеет? Ого! Когда смекалка есть, так все сейчас можно увидеть. Еще как можно!

Разные мысли стали толпиться в голове Жюля. Интересные мысли. Но ухватиться было не легко, они не подчинялись. Рвались в сторону, назад пятились, - вот как кобыла Маркиза, когда иной раз запречь себя не

дает, и ступает по оглоблям и копытами бьет по телеге...

Штука путанная - мысли свои собирать...

Семь месяцев, - размышлял Жюль: - Эрнестина говорит "семь месяцев"... А откуда же семь?.. И семи ведь нет... Два всего... с половиной, два месяца... Она брешет. Что то она тут брешет...

Жюль старается сосчитать. Хмурит брови, выпячивает губы, обросшие толстыми усами, бормочет, загибает пальцы... Пальцы короткие, толстые, кривые, как поздние осенние огурцы, и загибаются с трудом. Их надо придерживать согнутыми, иначе они выпрямляются, как молодая упругая ветка, если ее согнуть и не придерживать. Счет запутывается, и пальцев не хватает.

Однако, чего-ж! - решает Жюль. - В конце концов, чорт с ней, с Эрнестиной. Семь месяцев, девять, десять, - это все равно... Хоть бы и пятнадцать!

Жюль воткнул ноги в башмаки и, громко стуча по каменным плитам пола, пошел к дверям.

- Ты куда?.. Ты это куда?.. закричала Эрнестина и костлявой рукой гневно ударила по постели.

- Ты в кабак?!

- Молчи, верблюд!

- Ты смеешь итти в кабак?

- Не твое дело, верблюд!

- Ты мне чего нибудь принеси. Мне анисовки принеси... Ты принесешь?

Проснулся новорожденный и стал издавать какие то странные, жалкие звуки: не то он кашлял, не то давился.