-- Бабушка, -- сказал он, -- испеки нам блины. А то мы шли-шли...

-- Да уж они давно готовы, -- ответила бабушка. -- Садись на лавку, я сейчас тебе новых испеку, старые остыли.

-- И холодную квашонку давай, -- попросила Наташа, -- мы в нее блины будем макать.

-- Сейчас, сейчас... Сейчас я у печки управлюсь и в погреб схожу, -говорила бабушка, -- а потом оладушек вам наделаю, чаю согрею, а дедушка придет -- обедать будем, я квасу вчера поставила, холодец сварила: чего же еще надо-то!

-- Еще варенье земляничное и грибы, -- сказала Натаща.

-- И то, милая, и то, а то как же! -- вспомнила Ульяна Петровна и пошла в выход за припасами, обрадованная, что добра у нее много и есть кого кормить.

В избе пахло горячей землей, сытными печеными блинами и дымом, а за окном светило солнце над незнакомой травою чужой деревни.

-- Не сопи! -- сказала Наташа Антошке. -- Ты к бабушке в гости пришел, чего ты сопишь? Дай я тебе нос вытру...

Антошка умолк, он перестал сопеть и лишь понемножку дышал, сидя на лавке у пустого стола. Наташа заглянула в бабушкину светлую горницу. Там было чисто, скучно, две жирные мухи бились в оконное стекло, жужжа жарким жалящим звуком, большая керосиновая лампа висела над столом, убранным вышитой скатертью, как на праздник; кто-то стучал по сухой бочке далеко на деревне, нагоняя обруч, и заунывная жара светила в окно. Наташа подошла к углу, оклеенному газетами и картинками, чтобы посмотреть и почитать, что там есть. Одна картинка изображала дедушку, он был снят на карточке. Дедушка был молодым, с черными усами, в брюках, в жилетке, с цепочкой часов на груди, волосы на его голове были гладкие, как облизанные, и он был весь как богатый или городской, или как тракторист осенью, и глаза дедушки смотрели задумчиво вдаль, по-умному... Дедушка сидел на голой высокой скамейке, сделанной из кирпичей или камня, как памятник; одна нога дедушки доставала до земли, а другая нет, и он сидел неохотно, как будто нечаянно, не замечая вовсе, что на земле возле него валяется гитара, повязанная бантом.