Вначале юнкер Матиас расхохотался. Потом, испугавшись, стал умолять, сначала неистово, а потом покорно, – растерянный, обезумевший. Он то угрожал, то плакал. Однако Бирте облекла свою соблазнительную фигуру в черное, как на похоронах, украсив ее большими дорогими перьями и роскошным бархатом. И все молчала, молчала без конца. Она утверждалась в этом хорошо удавшемся ей упрямстве, ей все больше нравилось страдать и побеждать. Она сладострастно напускала на себя холодность и загадочность, без слов играла в игру «мы стали чужими». Однако решение ее было убийственно серьезно. Юнкер Матиас не понимал ее, хотя честно старался понять. Атак как он любил ее и ничего с этим не мог поделать, то их встречи всегда кончались тем, что он впадал в ярость и в конце концов неистовая его злоба заставляла Бирте содрогаться от наслаждения. Во время этих ужасающих сцен она могла стоять бледная как смерть, очаровательная, делая вид, будто ничего не происходит, и в то же время страстные душевные переживания юнкера едва заметно отражались, как в зеркале, на ее одухотворенном лице. Когда этот рослый юноша с ненасытным взглядом сам падал перед ней на колени, вне себя от горя, в глазах ее иной раз появлялось болезненное выражение. Но она сохраняла величайшее спокойствие, она лишь стояла, слегка шевеля губами и жестоко улыбаясь, или шептала про себя: «Я люблю его, я люблю его!» Под конец ей один раз все же удалось победить его ужасное упорство. Он ушел от нее в бешенстве, смертельно раненный и навсегда утративший способность приручиться. В своем упорстве он поклялся сатане, что не вернется, и не вернулся никогда.

Вот так они и не поженились.