– Все, дедушка.

– То, то. Дело тут сурьезное, оперативное.

– Сапоги резиновые, литые, подошва елочкой, – пояснил Загидуллин, не сводя с девушки восхищенных глаз. – Примерно сорок пятый, сорок шестой размер.

Девушка кивнула и пошла к воротам, гордо неся аккуратную головку с толстой, ниже пояса, пепельно-русой косой.

«Вот красотища!.. – с восхищением глядя ей вслед, подумал Олег. – Молодец, что не обрезала! Сейчас в городе днем с огнем такие волосы не сыскать… Понаделают себе стрижек, в брюки влезут, сразу и не поймешь – девушка это или парень!»

Катя ему чем-то сразу приглянулась. Не хотелось даже, чтобы она уходила. Не сводили с нее глаз и солдаты. Молодость брала свое, несмотря ни на какую усталость.

Выходя, девушка не прикрыла за собой калитку ворот, и в ее проеме мгновенно возникло несколько детских мордашек.

– Дяденьки солдаты, а атомат показете? – задал вопрос самый смелый и самый беззубый из них. В отцовском пиджаке, подпоясанный солдатским ремнем, в старой военной фуражке с голубым околышем, поминутно съезжающей набок, он несомненно же имел право разговаривать с военными, как равный с равными.

И настолько он был трогателен в своей детской непосредственности, этот современный Филиппок, что все невольно разулыбались.

Афанасий Иванович встал, по-стариковски шаркая ногами, пошел закрывать ворота.

– Цыц, мелюзга! – прикрикнул он на ребятишек громко, но без злобы. – Потом, потом покажут и автоматы и звездочек дадут, А сейчас – марш по домам! Красноармейцам-то с дороги поесть-отдохнуть надо… И-и не шастайте тут близко! У их, вишь, кобель-то какой сурьезный, враз цыпки-то отгрызет!