Позади послышалось ворчание.

— Что вам не нравится?

— Мельницы, господин Форестьер. Слух об этом разнесется повсюду.

— И что?

— Будут говорить: они еще более жестоки, чем синие, настоящие лесные звери.

— Да, — проговорил седой крестьянин со шрамом через всю щеку, — да, это слишком! Наказать убийц, поджигателей и насильников — это правильно, но там, на мельницах, это больше, чем наказание. До сих пор я никогда не осуждал вас, командир, но эта смерть не для христиан!

— А смерть мадам Ландро, ее дочерей, прислуги?

— Это правда, но парни, привязанные к крыльям мельницы, как какие-то несчастные твари!.. Это останется на моей совести. Вы знаете, как я вас уважаю, но я покаюсь на исповеди!

— Делай как хочешь. Но запомните все: я буду делать все, что решил, и без ваших советов. Я сам отвечу перед Богом.

— Вы так решили?

— Да, гладя на растерзанных детей и их несчастную мать.

— Лучше бы было, если бы их защищал отец.

— Замолчи! Господин Ландро сражался на Рейне рядом с принцем Конде. Он имеет право на наше уважение.

— А кто против?

— Правда, его в здешних краях не любили, но он был справедлив.

— Доброта — лучше, чем справедливость.

Они вышли к ограде усадьбы. Над забором, на крышах, возвышалась, белея, шапка чистого снега. Ребенок застонал. На пороге показалась Перрин. Она бросилась к мальчику:

— Да он весь горит! У него жар.

— Укрой его потеплее. Пусть он пропотеет и завтра будет на ногах.

На следующий день состояние молодого Ландро ухудшилось: его тело покрылось потом и сотрясалось в судорогах, зрачки расширились и глаза иногда почти закатывались, на лбу бились вздувшиеся вены. В окрестностях не было врачей. Большинство из них поддерживали Республику и с началом мятежа покинули находившуюся под контролем шуанов территорию.