— Если он не останется сумасшедшим, то будет немым, молчаливым и диким, как животное. Иногда я почти желаю…

— Он должен жить!

— Смерть ему не грозит. Но он стоит на краю пропасти. Его сознание висит на волоске. Любое, достаточно сильное переживание может его оборвать.

— Вы хотите лишить меня надежды? Вам нужно мое раскаяние?

— Нет, генерал. Я верю в вашу искренность. И не могу одобрить, хотя понимаю ваши мотивы, даже больше, чем ваше нынешнее поведение.

Форестьер пожал плечами.

— Вы не хотите больше сражаться? Почему людьми командует этот бывший солдат? Он заслуживает уважения и готов отдать жизнь в бою, но он не способен руководить отрядом. Он довольствуется нападением на одиночных, заблудившихся солдат синих.

— Он отбил обоз, который шел из Нуайе; я не смог бы сделать это лучше. Мебель, портреты, все теперь у нас на сеновале.

— У него нет вашего опыта и вашей, хитрости. Это простой солдат, недалекий человек. Я вам говорю, что он скоро попадется и мы, может быть, тоже вместе с ним. Жители края удивлены и обеспокоены. Кое-кто хочет разыскать Стофле или Шаретта.

— Теперь вы убеждаете меня снова взять в руки оружие?

— Это необходимо! Иначе синие посчитают, что вы умерли, или пропали, или ушли к Шаретту, или к кому-нибудь еще.

Несколько раз странный аббат начинал подобные разговоры с Форестьером и всякий раз наталкивался на отказ.

— Раз ребенок жив, я сам буду его охранять!

— Какая ошибка! Бывшие наши командиры, высшее духовенство собирают силы. Они, наконец, забыли все свои глупые споры и обиды, объединяются и хотят покончить с «Адскими колоннами». Страна страдает и молится! Многие дети еще несчастнее маленького шевалье: они тысячами, потеряв родителей, бродят по дорогам полуголые, голодные, часто раненые! Мальчик же в безопасности, имеет кров и пищу, за ним ухаживают, его любят и лелеют. Я уверяю вас, что жизнь его вне опасности, даже осмысленность временами появляется в его взгляде.