Но они не живут так, как могли бы и хотели бы жить. Связанные жесткими правилами нашего лицемерного, ханжеского общества, они не могут стать тем, кем стал Ландро, и жить так, как он жил. Кроме того, время теперь летит так быстро, потрясения в обществе так часты, что скоро последние свидетели того образа жизни, самобытного, простого, смиренного и непритязательного, исчезнут. Уйдут даже те, кто, подобно мне, сохранил только смутные воспоминания о том времени. Вот почему у меня вызрела внутренняя необходимость нарисовать портрет этого в чем-то типичного человека из минувшей эпохи, неясная тоска по которой возрождается вновь и вновь то там, то здесь: на крутых дорогах Вандеи; под сырыми сводами каминов, в которых воет ветер; в настороженной тишине увитых плющом и поросших мхом покинутых человеческих жилищ, некогда наполненных шумом, песнями, смеющимися детьми, лошадьми и собаками; в тихих чащах лесов в час, когда поднимается туман, слетает в гнездо последний ворон и просыпаются для ночной охоты совы. Я хотел бы, поскольку еще не скоро будет написано об этом, попытаться материализовать этот фантом, вернуть его образу живую, трепещущую плоть.

«Я часто спрашиваю себя, — пишет все тот же летописец, — почему подобные люди появляются на земле? Неспособные принести счастье своим близким, они и сами несчастны. Как могут они жить с грузом постоянного страдания, раздирающего душу? Но мне кажется, что смятение, которое испытывал Ландро, было вызвано не столько душевной болью, сколько какой-то непостижимой яростью по отношению к жизни, смешанной с вызывающим отчаяние вопросом к окружающему миру. Однажды, когда он, по его грубому по-солдатски выражению, „распахнулся“ передо мной, дю Ландро сказал, словно пролаял: „Да! Ты знаешь, что такое радость жизни! У тебя есть жена, дети, дом! И тебе этого достаточно! А я? Ничто в этой жизни не приносит мне успокоения, ничто меня не привлекает. Какого черта я делаю на земле?“ И он снова скрылся за своей обычной маской, устыдившись нечаянно вырвавшегося откровенного признания. Его смех, больше похожий на ржание, чем на смех человека, поставил точку в этой неожиданной исповеди».