Две минуты я ругался в темноте и за три минуты оделся. Рядом храпел мой сосед по палатке. Почему не выбрали его? Почему?

Я ежился от холода по пути в столовую. На плато дни были жаркие и сухие, а ночи холодные. Спать было хорошо, но патрулировать паршиво. Вообще в патрулировании не было ничего хорошего.

Когда я вошел в столовую, сержант и трое других уничтожали яйца и пили кофе. Никто не поднял головы. Я получил свои яйца всмятку и горячий кофе и сел на скамью напротив сержанта.

— Это наш новичок. Гласс, — сказал сержант. — Это его фамилия монтируется со словом «разбитое»

Солдаты ухмыльнулись, продолжая есть. Сержант скороговоркой назвал их фамилии, они в ответ кивнули. Фамилии сразу выскочили у меня из головы. Я не понял, кто есть кто, и узнал только через два часа патрулирования, когда это понадобилось. Другое дело — сержант Стоун. Я не забывал ни его, ни его фамилию во все последующие 362 дня.

Я пытался съесть яйцо, но не было аппетита, и я отодвинул его.

— Лучше съешь, — сказал сержант. — Горячей пищи не получишь еще два дня.

— Два дня?

— Два дня, если повезет.

— Я думал, патруль вернется вечером.

Сержант снисходительно улыбнулся.

— Где ты это слышал, сынок?

Я смерил сержанта взглядом и решил, что он достаточно большой и сильный, достаточно старый и достаточно опытный, чтобы называть меня сынком, если ему хочется.

— Так говорят.

— Вот что, сынок, — продолжал он тем же снисходительным тоном, — одни патрули остаются на день, другие на два дня и даже на пять. — Он сделал паузу, чтобы привлечь внимание других. — А некоторые патрули остаются там навсегда.

Наверное, на моем лице отразилась тревога, чего и ожидал сержант, потому что один из солдат сказал:

— Брось, сержант, не пугай ребенка.

Я слегка улыбнулся ему. Это был белокурый парень, на вид моих лет, с детским лицом, только голубые глаза его были какие-то усталые, потухшие.