— Какой Никита Сергеевич?

Я испугался, предположив, что от нервотрепки последних недель режиссер чуть покачнулся в разуме.

Сказал как можно спокойней, увещевая:

— Алеша, не волнуйся. Присядь. Отдышись. Он сел, я напротив, и теперь наши глаза были уставлены встречно.

— Смотрел Никита картину?

— Какой Никита?

Совсем повредился в уме парень. Вот беда.

— Никиту сняли! — жестко сказал Алексей Салтыков.

— Какого... Никиту?

Теперь мы с ним поменялись ролями.

— Хрущева сняли, на пленуме ЦК. Два часа назад.

— А кто... вместо него? — пролепетал я.

— Брежнев с Косыгиным.

Только теперь я осознал, что являюсь обладателем экстренной и конфиденциальной информации, которую обязан немедленно довести до сведения своего начальства.

— Сиди, я сейчас, — сказал Салтыкову, подвигая ему стакан и графин. — На, попей водички.

Зашагал к двери.

Пересекая приемную, услышал за дверью музыку, поющий голос. Что за чертовщина?

Войдя, увидел следующую картину, которую необходимо изобразить в деталях, в укрупнении, замедленно и даже в стоп-кадрах, сменяющих друг друга.

За массивным письменным столом сидел Владимир Николаевич Сурин, генеральный директор «Мосфильма».

У стены, привалясь к ней, заложив ногу за ногу, стоял поэт Евгений Долматовский, как всегда очень элегантный — в твидовом пиджаке, рубашке с заграничным галстуком, как всегда значительный — погасшая трубка в кулаке, вдохновенный взгляд, взлохмаченная прическа, — слушал музыку, написанную на его слова.

А за роялем — в этом огромном, как съемочный павильон, кабинете был бехштейновский рояль, — сидел композитор Оскар Фельцман, рубил аккомпанемент в далеко отстоящих октавах, горло его было напряжено, лицо раскраснелось, он пел во весь голос:

Товарищ песня, То-ва-рищ пес-ня!..

Я сразу понял, что тут происходит.