— Я не понял, — пробурчал мрачно Приовский. — Что ему забираться так далеко? До самой Франции их загонять?

Ланской нежно приобнял за плечи своего батальонного:

— Ах, Анастасий ты мой Иванович! Сколько мы уже с тобой вместе деремся, а все я удивляюсь, на тебя глядючи! Не понять тебе, дорогой мой, нашей русской души. Как же вы, венгерцы, гусар-то придумали? Это же совсем наше дело. Ты пойми, друг, — первый удар, первая победа над Бонапартом. Месяц ведь, считай, отступали. А тут — победа! Погромил французов, ну и погнал. Кто же его знал, что там такая силища притаилась. Выпьем…

Приовский не унимался. Отхлебнув из вновь наполненной чарки, он ткнул сжатым кулаком в сторону командира второго батальона:

— Первый не Кульнев, первым он был — Мадатов! Он когда при Кобрине саксонцев побил?

— Пятнадцатого, — не задумываясь, отозвался Валериан.

— А Кульнев при Клястицах?

— Девятнадцатого июля, — так же быстро ответил сидевший через четыре человека Новицкий.

Ланской засмеялся:

— Конечно, конечно, первыми всегда и везде мы — Александрийский полк! Черные гусары! Но ведь Яша-то об этом не знал. Опрокинул он этого Удино и кинулся следом. Считай, полтысячи пленных взял!

— Девятьсот! — почтительно наклонив голову, поправил командира Новицкий.

— Видишь, Приовский! Кульнев еще честно докладывал. А я так, признаюсь, вовсе тысячу написал бы, для ровного счета.

— Не боимся Удино! — высоким звонким голосом запел на другом конце стола весельчак штабс-ротмистр Павел Бутович.

— Он для нас ничто — говно! — подхватили хором собравшиеся вокруг него поручики и корнеты.