— Гусар на коня садится вполпьяна, — повторил он, казалось, совсем беззвучно.

Но Ланской замечал все, что говорили и делали его офицеры.

— Что бормочешь, полковник? — Он знал, что Мадатову нравится, когда к нему обращаются по титулу и по званию, что он еще не успел привыкнуть ни к тому, ни к другому. Полковником он и вовсе ходил едва ли полмесяца, приказ о производстве пришел сразу после боя под Кобрином.

— Вспомнилось, — ответил Валериан, не желая, впрочем, повторять вслух то, что проговаривал про себя.

Ланской понял:

— Я тоже сейчас вспоминаю. Хорошая была у Яши присказка: Россия-матушка, говаривал он, уже одним тем хороша, что в каком-нибудь ее уголке непременно дерутся!

Валериан улыбнулся. Бутович и соседи его рассмеялись от удовольствия в голос. Ланской еще более раскраснелся:

— Да, Яша человек был горячий. Давыдов Денис рассказывал, сколько ему приходилось его охолаживать. И в бою, и на биваке. Солдата всегда кормил, но случись этому же солдату курицу у крестьянина взять — кажется, сам бы его запорол.

— А говорили, — Новицкий постарался прорваться в паузу. — Говорили, Николай Сергеевич, что будто бы сам Кульнев ни одной куриной шеи не отрубил.

Ланской занялся трубкой и ответил не сразу. Офицеры помалкивали и ждали.

— Правда, гусары, правда. Кульнева в бою все видели, знаете, как он рубился. Но бессловесных тварей не обижал. Сам свидетелем был: свинью тащили на двор, забивать к ужину, визжала, бедная, изо всех сил. Яков насупился, отвернулся и до утра в рот ничего не взял. Из мясного, конечно. Грибочками закусывал и капусткой. Грибы он, друзья, сам солил, мариновал, и лучших, пожалуй, нигде отведать мне не пришлось. Ах, Ефимовича нет с нами больше, а то б вспомнили, как двое суток просидели у гродненцев.