— Ну а теперь последнюю — вечная память гусару Якову Кульневу. Разом!..

Ланской опрокинул медный стаканчик и задержал кверху дном, дожидаясь, пока скатятся последние капли. А потом вдруг сжал его в кулаке, смял и отшвырнул в сторону. Батальонные помогли ему опуститься.

— Вот так, Мадатов, — зашептал генерал, жарко дыша в ухо Валериану. — Помянули мы Яшу Кульнева. Хорошо помянули. Так и меня помянешь.

— Ваше… Николай Сергеевич! — отшатнулся Валериан. — Сами же говорили, что нельзя гусару о смерти.

— Говорил. Говорил, что нельзя кликать. А сейчас точно знаю, что она где-то рядом. — Ланской смотрел прямо в глаза Мадатову спокойно, вроде бы даже трезво. — Когда — не ведаю. Хотелось бы сначала Бонапарта прогнать. Но ежели что — помянешь.

Валериан понял, что боле отшучиваться и отнекиваться нельзя.

— Помяну, — сказал он так же тихо и просто, в тон Ланскому. — Все помянем. Те, кто останется жив.

— Вот и ладно. — Ланской отвернулся и принялся прочищать трубку. — Эх, Витгенштейн! Говоришь, Новицкий, его уже спасителем Петербурга прозвали?

— Так точно, Николай Сергеевич, — тут же отозвался Новицкий. — Сейчас и Удино, и Макдональд стоят на Двине и дальше идти не решаются.

— Да, — Ланской приминал табак большим пальцем, но глаза его видели нечто совсем иное: не полковое собрание, не стол, далее не флялски с водкой. — Да, Петр Христианович, столицу ты спас, а вот Яшу Кульнева потерял!

На молодом конце стола Бутович уже расчехлял гитару, соседи раздвигались и разворачивались.

— Ротмистр! — крикнул Приовский. — Мой любимый! Кавалерийский!

— Сей момент, — отозвался Павел, подкручивая колки. — Для вашего удовольствия, так прямо хором.

Он бросил пальцы по струнам, выдержал паузу и повел вместе с голосом бравурную мелодию маршеобразного романса: