– Я вечером буду немного пьян, – завязывая под воротником белоснежной рубашки галстук, сообщил Бабушкин сияющей от радости супруге. Голос его при этом был грустен и тих. Так отправляются в последний путь смертники в полосатом клифте на острове Огненном.

Галина накрыла на стол, пригласила лучших друзей, коих было немного, и когда раздался звонок в дверь и первая пробка из бутылки шампанского ударила в потолок, она метнулась в прихожую и распахнула дверь со счастливой улыбкой.

В проеме стоял, опершись на косяк, Бабушкин. Галстук был растянут и сбит на бок, рубашка расстегнута, и правая пола ее выглядывала из-под пиджака. Над следователем клубились пары сивушных масел, и красноречивый взгляд его убеждал жену, что завтра с постели он не встанет ни при каких обстоятельствах. Кроме того, в глазах его читалась информация о том, что никаких радостных известий он в дом не принес.

– Меня попросили остаться старшим следователем, – сообщил он. – Я согласился.

– А бухой-то тогда почему? – невпопад спросила Галина.

– Потому и бухой, – ответил Бабушкин и, войдя, объявил застолье начавшимся.

Но Галина была настоящей женщиной. А настоящие женщины, как известно, просто так от своих намерений не отказываются. Обработка зарвавшегося следователя продолжалась методически и наконец дошла до той стадии, когда даже Бабушкину должно было стать очевидным – лучше действительно уйти с работы, чем слушать эту нудную болтовню про карасей. Он сказал жене месяц назад: «Расследую что-нибудь существенное и ухожу. Слово даю».

Галина знала – слову его верить можно, и с этого момента жизнь Бабушкина превратилась в кошмар. Каждый день жена стала встречать его фразой: «Что-нибудь существенное было?» Чтобы хоть чем-то разнообразить встречу дома, Бабушкин с порога сообщал: «Ничего существенного».