Дома он долго лежал на диване и читал сводку происшествий и преступлений за неделю в области, выданную в дежурной части. «Давай мне все, включая и административную практику, – сказал он коллеге-сверстнику. – Даже если лошадь старика Фомина нагадила где-нибудь, я хочу об этом знать». Звучало это все, конечно, как в худшей из пародий на боевики Голливуда. Но Бабушкин действительно хотел сейчас знать все даже про лошадь Фомина. Слушая доносящееся из кухни шкворчанье котлет на сковороде, переворачиваемых женой, он цепким взглядом сквозь линзы сдвинутых на нос очков всматривался в тексты сводок, ища ответ на свой вопрос.

Оперативка хрустела, сворачивалась, разворачивалась, и к концу второго часа ее изучения Бабушкин понял, что потерпевший Лайер мог быть причастен к чему угодно. Как к убийству мелкого бизнесмена в Верхней Ирмени, так и к обносу антиквара на улице Пархоменко в Новосибирске, или к мордобою на танцплощадке в Ордынске.

Когда между восемью и девятью вечера затрещала телефонная трубка, оставленная на полу перед диваном, Бабушкин вскинулся и быстро вышел на связь. Он надеялся, что не ошибся, и надежды его оправдались. На отправленный в срочном порядке телефонный запрос в Москву ответ поступил в дежурную часть Ордынского РОВД быстро.

«Недолго фраер танцевал», – злорадно отметил про себя Бабушкин, готовясь выслушать сообщение нового дежурного.

– Значит, так, – сказал тот, – в ИЦ на этого парня ничего нет.

Короче доклада Бабушкин еще не слыхал. С дежурным спорить он не стал, просто изумился и положил трубку. Значит, в больнице его «кинули». Нет такого судимого по фамилии Лайер.

На что надеется потерпевший, совершенно непонятно. Завтра же следователь вышлет наряд в РКБ, и этого амнезийного привезут в РОВД. Там выяснится, что амнезии нет, что он не Лайер, и все станет на свои места.