Анна Павловна остановила себя на мысли, что думает, пожалуй, слишком возвышенно, и улыбнулась: все-таки она бывшая актриса, проповедовала когда-то со сцены высокие истины, и это, значит, не исчезло бесследно.

– Друзья мои, – сказала она, успокаивая себя и отмечая, что вот так, от одних только мыслей, она волнуется каждый раз в этот день; уже старость, значит, можно бы и похладнокровнее, поспокойнее. – Друзья мои, – повторила она, и голос ее сорвался, – прошу, к столу, уже пора.

– Никто не приедет больше? – спросил Сережа и запнулся так насмешливо взглянула на него Анна Павловна.

– Если даже, – торжественно и чуточку высокопарно произнесла она, – если даже не придете и вы, мои друзья, и я останусь в одиночестве, это еще не значит, что не пришел никто. Пришла я…

– Ох, Сережка, – засмеялась Леночка, – вечно ты бухаешь не подумав!

Сережа покраснел, но тут же бойко объяснил:

– Простите, Анна Павловка, дурака, это просто вырвалось невзначай, я же знаю, что вы никогда никого не зовете.

– А это интересно наблюдать, Сережа, не правда ли? – улыбнулась ему Анна Пав-ловна, пытаясь сгладить свою никчемную резкость. – Помнишь, сколько было народу прежде?

– Жизнь идет, люди уходят, исчезают слабые друзья, а картины Константина Федоровича остаются всегда. – Борис поднял рюмку. – Выпьем за него!

– Я вас поздравляю, Анна Павловна, – сказала Леночка, и нас всех поздравляю тоже. Она оглядела присутствующих. – Поздравляю с днем рождения Константина Федоровича.

Они чокнулись старинными хрусталь-ными бокалами, тонкий звон прокатился по комнате, и, прежде чем прихлебнуть вина, Анна Павловна сказала печально, однако без тоски и без грусти, потому что думала о Константине всегда светло:

– Ему было бы теперь восемьдесят два…

И засмеялась тихонько. Она не могла представить его стариком. Даже в день смерти он не был стариком. А тогда… Тогда…