Некоторые из них, увиденные ею раз, так и оставались неизменными, другие же отк-рывались снова и снова. То вдруг она замечала, что какая-то несущественная на первый взгляд деталь очень существенна на самом деле, то цвет полотна при определенном свете из окон начинал зву-чать особенно, по-новому и придавал картине новое движение и теплоту. Больше всего ее поражало маленькое полотно три мальчика с трубами, Костя писал картину в Испании. Мальчики были написаны гуашью как-то странно нечетко, размыто. Маленькие трубачи то прятались в дымку, то словно выступали из этой размытости, и тогда глаза их сверкали, и, казалось, была слышна музыка.

Впрочем, иногда Анне Павловне каза-лось, что она все это выдумывает, что у нее какие-то галлюцинации. Однако в Костином архиве хранился каталог его парижской выставки с предисловием Луначарского, который командировал его в Париж, Рим, Мадрид. Несколько писем знаменитых художников, которые выражали восхищение работами Кости. А главное, был еще Сережа, который часто приходил к Анне Павловне и всегда громогласно, хоть и скороговоркой, повторял, что Константин Федорович замечательный художник, заслуживающий всяческого почета…

Он прискакал, конечно, первым, этот Сережа, с порога начал сыпать мелкие свои новости, расставил маленькие кароны с пейзажами, написанными неглубоко, неровно, потом подарил книжечку Тютчева со своими перьевыми рисунками.

Анна Павловна похвалила рисунки, внимательно разглядела пейзажики и снова раскрыла Тютчева.

Неожиданно она засмеялась.

– Не думал, – сказал Сережа, – что Тютчев может рассмешить.

– Я тоже, – улыбнулась Анна Павловна, – но послушай:

«Не рассуждай, не хлопочи!..Безумство ищет, глупость судит;дневные раны сном лечи,а завтра быть чему, то будет.Живя, умей все пережить:печаль, и радость, и тревогу.Чего желать? О чем тужить?День пережит и слава богу!»

– Что же тут смешного? – проговорил Сережа непривычно медленно. – Очень даже серьезно. И подходит ко мне. Вполне!