— Ну и темнота-ж у вас!

— У нас-то?

— У вас, што-б вас… г-м, г-м.

— Простите, дяинька, не знаем такого. Иль-юу Иль-ича Гаморкина-а?

Иван Ильич насилу сдержался и, стараясь говорить насмешливо и саркастически улыбаясь (для меня), поправил:

— Да не Илью Ильича, куриная твоя голова, не Илью Ильича, а Ивана Ильича.

Казачек тоскливо посмотрел в степь и не выдержал:

— Да ну его, дяинька, к чертовой матери!

— Кого? — испуганный неожиданностью переспросил Гаморкин, теряя весь свой апломб и амбицию.

— Его-то.

— Это кого?

— Ивана Ильича.

— Какого Ивана Ильича? — не веря своим ушам, все более разгорячаясь, уже кричал Ильич.

— Да его-то. Ну, там скажем, Гаморкина.

— Гаморкина?

— Гаморкина. Што-б ему ни дна ни покрышки не было.

Иван Ильич даже растерялся от этих слов.

— Ни дна, говоришь?

— Да-а, и ни покрышки.

— Ни покрышки? — изумился Гаморкин и дотронулся до кудластой своей папашенки,

— Ну, брат, это ты того… Сильно очень… А казаченка расходился совсем. Я же

поспешил отвернуться.

— Ешшо-бы, таперь я вспоминаю, про какого Гаморкина вы говорить изволили… Ен-тот, который ка-аптенармус? Ды-к его же уся станица наша, Елизаветинская знаить. Ен же…

Тут Гаморкин моментально забеспокоился.

— Это не тот.

— То-от, то-от, — уверял повеселевший казаченок — тот… Ен хвасоль крал, да у сабе в чихауз складал. Станицы-то он? Эх, дай Бог память… Какой же это он станицы? Знал вить, да забыл…

— Да што ты, — волновался Гаморкин, — такъ вить ен совсем и без усякой станицы.

— Без станицы? Как же так. Как-же это человек без станицы могёть быть? Знаем мы его прохвоста.

— Да он иногородний, из под Царицына.

— Иде там — Царицына, не-е казак. Самый настоящий казак. Эге-ге-ге, вспомнил — Иван Ильич Гаморкин, станицы он будет…