— Стрелков, говори, как па духу, — начал Антон Курносов, изображая собою некоторым образом начальство, — кто у Натальи Нечаевой ворота мазал?

Стрелков удивленно поднял брови, потом широко улыбнулся, показав свои ровные, белые зубы, и весело ответил:

— Не могу знать!

— Брешешь!

— Никак нет, не брешу…

— Побожись детьми!

— Хоть под присягу сейчас, истинное слово — не знаю!

— Да ведь ты к ней ходил?

— Никак нет… Это вы напрасно!

— Толкуй!

— Ей-Богу, напрасно! Говорить все можно, а грешить нельзя… Я бы запираться не стал, ежели бы что было. Чего не было, того не было, и похвалиться нечем…

— А помнишь, на Егория-то мы с тобой шли? Стрелков несколько смутился.

— Ну что же такое? — обращаясь больше к Ермакову и Сыроватому, начал он оправдываться. — По пьяному делу… Шли мы, действительно, с ним ночью, и вздумалось мне шибнуть комком земли к ним на двор (она иной раз на дворе спит, в арбе). Ну и шибнул… Попал — точно — в арбу, да только в ту пору не она там спала-то, а свекор ее со своей старухой. Как шумнет! Ну, мы с Антоном Тимофеевичем тут, действительно, летели!.. где — на лошади, машина бы и то, думаю, не догнала!

— А смелый малый этот Антон! — сказал Сыроватый, искоса поглядывая на своего коллегу. «Смелый малый» лишь сердито повел носом в сторону остряка, но ничего не возразил.

— Крутиться-то я крутился около ней, — продолжал неторопливо Стрелков, помолчавши с минуту, — это греха нечего таить… да не выходило дело!

— А славная бабенка! — с восхищенным видом тонкого знатока отозвался Сыроватый.

— Баба, действительно, куда! — согласился Стрелков. — У нас супротив нее немного найдется…

— Да неужели же она за все три года так-таки и держалась? Ни в жизнь не поверю! — воскликнул Антон Курносов голосом, полным глубочайшего сомнения и недоверия.