Граф умолк, предоставив другому следовать впереди, вести его, указывая на трудные места простыми, не развлекающими тишину, жестами. Образы, которые он напрасно вызывал с самого утра, потоком всплывали в памяти. Это был сон, почти полностью изгладившийся в миг его пробуждения, - лицом к лицу синьорины Джиовенки Белькорно, молодой и уже слегка отяжелевшей красавицы, временами, казалось, поющей в ряду хористок Ла Скалы: большие бледные глаза в беспорядке лент и белобрысых локонов, у которых граф провел все последние ночи, - и теперь он снова увидел, что идет по длинному проспекту, по краям которого возвышаются огромные, как тополя, восковые свечи, а перистые облака воронова крыла проплывают в порывах дрожащего пламени. Он ведет под руку завуалированную и едва ступающую женщину. Они направляются ко все еще невидимому алтарю, который откроется в конце проспекта, и когда какая-нибудь выбоина дороги подталкивает его к ней в поисках опоры, он ощущает, что она вздрагивает, как языки пламени от прикосновения переполненных влагой облаков. Свечи высятся в огромных шандалах старинного серебра, приземистых и напоминающих постаменты статуй или лари, в которые ставят на зиму апельсиновые деревца; на высоте приблизительно трети каждой - древний герб владетелей Нумы, в серебряном поле песчаная голова быка в терновом венце , держащийся в воске на остром стержне из непонятного металла, скрытого тряпьем, как бы предохраняющим от ржавчины хрупкую вещь. Вдруг раздается треск раздираемой ткани, и граф с ужасом замечает, что покрывало молодой не из обычного белого муслина, а из крепа чернее облака сажи, просеивающегося на деревню после пожара на гумне, и что свечи отлиты из воска самого злополучного лилового оттенка, а колокола издают не радостный перезвон, а мертвящий гул, едва прерывающиеся наплывы которого все близятся, словно перебираясь с одного канделябра на другой, прежде, чем жестоко удариться в пустоту его черепа.