Только внезапность толчка или нечто новое могли бы вернуть ему самообладание; как раз старая разносчица очков принялась обрывать свой припев необычным повизгиванием, тянущимся на двух нотах и напоминающим тяжелый предмет, с трудом перетаскиваемый по чересчур скупо натертому полу.

Один из окружавших графа одетых в белое расхохотался.

- Только послушайте, - сказал он, - как хорошо она подражает поросячьим трелям рыжей принцессы.

Он указал пальцем на высокую девушку с морковными волосами, невероятно тощую и одетую как оперная невеста, оказавшуюся в челноке рядом с темной татуированной личностью, ведущим партии.

Граф пожался, будто бы отходя от краткого дневного сна. Он привык лениво проживать в путанице некоего количества витающих вокруг него образов, более или менее пустых слов и более чем полуразрушенных юношеских воспоминаний, ничем этим не утруждаясь, не обладая к этому и ключами; однако сейчас он не без смятения чувствовал, что готов обнаружить один из важнейших, хотя бы и боялся узнать.

- А этот? - спросил он, наконец, указывая на человека в челноке.

- Как, - ответил игрок, - Вы никогда не слыхали о г-не Самсоне?

И перед Нумой отчетливо возник конец его сновидения, тот, к которому вывела нескончаемая улица лилового воска - и канделябры опять преумножились вокруг следующей в брачном проходе пары, на глазах разрастаясь, терзая вздутые тучи, ведомые в пламя ученой палочкой, и рассеивая, как гальку во время шторма, бесчисленных кающихся, тщетный напор которых разбивается у подножия серебряных кубов, а пение гимнов сливается в шум прибоя; канделябры кренятся, свечи склоняются и слипаются над кортежем со свистом капающего расплава, застывающим в длинные нити бледно просвечивающих сталактитов; все это воздвигается до самого неба в огромный собор оплывающего воска и чадящего пламени, в то время, как звуки титанического органа прорезают колокольный звон и бормотание кающихся.