Однако это мимолетное внимание не осталось незамеченным, и тут же было поощрено двусмысленной, чисто женской улыбкой.

— Молчишь, белячок? Ну молчи, молчи…

К вящему удивлению Тешевича, она бесцеремонно села рядом с ним на солому и заговорщически подмигнула поручику.

— А жить-то небось хочется, а?

Тешевич закинул руки за голову, снова уставился в потолок и после небольшого раздумья все-таки ответил:

— Нет.

— Ишь ты… — усмехнулась комиссарша и подтянула под себя край поручиковой шинели. — Ну, как я понимаю, это тебе на хамские рожи смотреть не хотелось. А на меня ведь и посмотреть можно…

— Пожалуй, можно, — Тешевич и впрямь перевел взгляд на комиссаршу и, не скрывая издевки, спросил: — Ну что, красная лахудра, в лицо их небось товарищами называешь, а как со мной, так морды?

— Ах, вот ты о чем, — комиссарша демонстративно пропустила лахудру мимо ушей. — Хочешь, офицерик, правду скажу? У нас свои цели. А хамская морда, она хамская морда и есть. И насчет лахудры ты зря. Ты приглядись ко мне повнимательней, приглядись…

— Зачем?

— А вдруг понравлюсь?

Медленным, тягучим движением она неожиданно расстегнула кофточку, и молодая упругая грудь, ничем не сдерживаемая, открылась в образовавшемся вырезе.

— Это что, новый метод допроса? — Тешевич недоуменно воззрился на бесстыжую комиссаршу. — Так ты уж лучше просто так спроси. Все лучше, чем сиськами зря трясти.

— А почему зря? Неужто не нравлюсь, а офицерик? Иль боишься меня? Не трус же ты… Может побалуемся, красавчик? А уж я ублажу тебя напоследок…

Зазывно улыбаясь, она совсем скинула с себя кофточку, вытащила из головы гребенку и распустила волосы по плечам.

— Ну что, так лучше?