Но если так, надо заставить его объясниться и в первую очередь понять, по какой причине он нас сотворил, какую при этом цель преследовал. Ты с ума сошла. Да уж лучше с ума сойти, чем трусить. Не смей упрекать меня в трусости, рассвирепев, крикнул адам, я ничего не боюсь, и я не трус. И я тоже, а потому и спорить тут не о чем. Только не забывай, что распоряжаюсь здесь я. Нуда, так и господь повелел, согласилась ева и тотчас сделала такое лицо, будто ничего не говорила. Когда солнце потеряло толику своей ярой силы, ева в ловко сидящей юбке и в самой легкой из шкур на плечах пустилась в путь. Облик ее был, как теперь бы сказали, вполне благопристоен, хотя ничем не стесненные и неприкрытые груди колыхались в такт шагам. А она и не могла удержать их качание, да и не помышляла даже об этом, ибо некого было этим прельщать, в ту пору груди предназначались младенцев кормить, и ни для чего больше. Ева шла и сама на себя дивилась, поражалась, с какой свободой отвечала мужу, слов не подыскивала, не сробела, а просто сказала все, что, по ее мнению, и следовало сказать в данном случае. И казалось, будто внутри ее поселилась другая женщина, вовсе не зависящая ни от господа, ни от мужа, господом определенного в мужья, такая вот бабенка, что решилась наконец-то в полной мере, безо всякого изъятья, использовать тот язык — в обоих смыслах слова, — который вышеупомянутый господь, так сказать, вложил ей в уста. Покуда переходила через ручей, прохладная свежесть воды омывала ее тело не только снаружи, но, и словно бы по венам струясь, проникала внутрь, в самую душу, и та полнилась чем-то вроде счастья или, по крайней мере, чем-то таким, что было очень похоже на это слово. Но вот засосало под ложечкой в знак того, что не ко времени было предаваться отрадным чувствам. Ева ступила на другой берег, собрала немного кислых ягод, которые насытить, конечно, не могли, но хоть на какое-то время обмануть голод годились. Райский сад был уже рядом, отчетливо виднелись впереди кроны самых высоких деревьев.