Во время моего дежурства на КП, откуда, если понадобится, я должен был держать связь с авиционным начальством, я написал вот такие стихи:

С утра пушистая зима

Одела праздничным убором

И лес и поле. Из окна

Видны холмистые просторы.

Ковер усыпан серебром,

Блестящим радостным огнем

Бесчисленных песчинок света.

И бруствер снегом занесен,

И танк, как белая громада

На минном поле, заснежен

Разрыв последнего снаряда.

И снова в мире тишина.

Светла прекрасна и ясна

Улыбка зимнего рассвета.

Особняк был первым и, может быть единственным человеком, которому я прочитал эти стихи. Он слушал внимательно и, как мне казалось вполне искренне сказал мне какие то добрые слова. И я внутренне доверял ему. Особенно после того вечера, когда капитан, старший лейтенант и старшина под американскую свиную тушенку выпили хорошую дозу казенного спирта. У меня начали складываться с особняком отношения похожие на дружеские. И я даже говорил моему закадычному другу, отличному летчику и доброму смелому человеку, тогда еще старшему лейтенанту Володе Кравченко - вот и особняки бываю людьми. Но Володя относился к нему совсем по-другому и не раз говорил мне: "не может нормальный парень залезть в шкуру особняка. Вот потребуют от него процента раскрываемости шпионов и продаст он тебя за милую душу". И я, под воздействием таких слов, все-таки, немного остерегался моего неожиданного друга-особняка далеко не выкладывая ему все то, о чем хотелось поговорить. И, как оказалось совсем не зря! А история была, и в самом деле, нестандартная.

Наш полк в 44 году стал получать трофейные авиабомбы. В отличие от наших, они требовали боковых взрывателей (немцы использовали электрические взрыватели без ветрянок. У нас их не было - мы должны были использовать механические взрыватели).