— Что ты делаешь завтра утром?

— Пойду на гору. А ты пойдешь?

— Конечно. У меня там как раз дела...

Она засмеялась и, выбрасывая из воды руки, поплыла к выходу.

Я стал отрабатывать поворот.

■

Класс шевелился в тягостном ожидании, ребята вертели головами, как собака, когда ей долго смотрят в глаза. Многие уже прочитали свой автопортрет — все было плоско, как пустыня Гоби. Я слабо надеялся, что до меня очередь не дойдет. Все с напряжением слушали, как новая жертва, заикаясь от смущения, бормочет сочиненную ею галиматью. Фараон психовал, размышляя над провалом своей затеи. Чабаи стал шептать, что автопортрет — чистое свинство, потому что нельзя расхваливать самого себя, а писать о себе одни гадости несправедливо. В мертвой тишине голос его звучал как шипение пара, и я мог бы поклясться, что Фараон все слышал, от слова до слова. До конца урока оставалось больше десяти минут. Фараон вызвал Левенте Лацо, и я вздохнул с облегчением. Лацо читал самоуверенно и громко, а ребята слушали и перемигивались. В общем-то Лацо хороший парень, но совершенно по-идиотски выхваливается и не понимает, что Фараон давно его раскусил.

«...Я всегда старательно готовлю уроки, только письменные выполняю не очень аккуратно. Дома я помогаю по хозяйству, выколачиваю ковры и т. д. и т. п. Родителям и учителям я всегда говорю чистую правду. Общественной работой тоже занимаюсь, не пропускаю собраний и активно участвую в спортивных состязаниях. За художественное оформление пионерской комнаты меня даже хвалили. Надеюсь дальше расти и развиваться...»

— Я тоже надеюсь,— буркнул Фараон, но потом, как бы спохватившись, добавил: — Что ж, хорошо. Почти хорошо,— поправился он не очень уверенно, потер рукой подбородок и при этом глядел так невесело, словно потерял всю месячную зарплату.

Ребята нетерпеливо покашливали. Я покосился на руку Чабаи: до звонка было семь с половиной минут.

Фараон нерешительно оглядел класс, и я почувствовал, что взгляд его на миг остановился на мне.