Жизнь Леонида Павловича Филиппова оборвалась внезапно.

На работе.

Было время обеда. Сотрудники разбрелись кто куда: в магазины, буфеты, столовые. Женька (Евгений Германович) наверняка сиганул в «яму» — ближайшую пивную на Пушкинской. Леонид Павлович сидел один, посредине большой комнаты, заставленной столами, шкафами, пишущими и счетными машинками, набитой папками, бумагами и прочей канцелярской утварью, заполняющей обычно пасмурное чрево подобных научно-исследовательских учреждений.

Голова растормошена мелкими, но назойливыми, жалящими, как осы, заботами. Завтра он с женой уезжает в отпуск. Сначала — поездом к матери, оттуда — самолетом к южному морю. Путевки, билеты, все основное было уже куплено и приготовлено. Но надо успеть сдать тезисы на конференцию — их он спешно сейчас дописывал, — получить отпускные, оставить доверенность на получение гонорара для Белкиной, у которой он занимал, да купить сухого вина, сыра, шоколадных конфет, копченой колбасы, которые давно уже перевелись в тех краях, где жила его мать.

Мать ждала его. Она уходила на пенсию. К тому же ей исполнялось пятьдесят пять. Этот переломный момент гаснущей, как ей представлялось, жизни она хотела встретить в кругу своих детей, разбросанных по городам и весям, и Лене, как старшему сыну, нельзя было не приехать. Вчера она снова звонила. Он твердо обещал, назвал день, когда будет. Не был он там лет пять. И нынче выкроил время, чтобы с недельку погостить у нее перед морем.

Вот только где же взять колбасу? Надо бы через полчасика еще раз заглянуть в соседнее АПН — не появилась ли в тамошнем привилегированном буфете треклятая колбаса?

И тут вошли двое.

Леонид Павлович узнал молодых людей в штатском.

Две недели назад они были при обыске у него дома, потом — на допросе в городской прокуратуре. Леденящий ужас сковал Леонида Павловича. Все! Все кончено! Этого не могло, не должно было случиться, и все-таки они пришли. Не поедет он в спальном вагоне к отчему дому, не увидит синего моря, не закончит научный отчет к концу года, не выступит на конференции. Он поднял одеревеневшее тело со стула и машинально начал прибирать бумаги.