- Прежде, чем ответить, я бы хотел бы выяснить вашу лояльность.

- Лояльность? - оторопел я. - Какую лояльность?

- Известно какую, по отношению к существующему в СССР режиму.

Тон его оставался безразлично спокойным, объективным, как у доктора на обследовании. Я в растерянности молчал, в голове у меня проносились разнообразные предположения. Провокация? Втянуть в задушевный разговор, а потом ошарашить, как Порфирий Раскольникова? Эту возможность я тут же отверг. Педантичный Федор Пахомович меньше всего напоминал инквизитора. Если не то, то что?! Диссидент из МГБ? Неужели такое возможно в природе? Чтобы выиграть время, я спросил: Вы какой режим имеете в виду, при Сталине или нынешний?

- Он один и тот же, произошла только смена личностей.

- Тогда... Если принять без доказательства, что режим тот же, как при Сталине, со всеми вытекающими репрессиями, тогда... я не хочу быть ему верным, лояльным, - я не собирался ничего такого говорить.

- Понятно. А вы что вы сделали, чтобы выразить это ваше отношение?

- Я в подаче, - этот ответ вытекал из предыдущего и дался мне легко.

- Простите, в какой подаче?

- Заявление подал на выезд в Израиль.

- Вот оно что! По существу, вы сами ответили на свой вопрос про возможности Михоэлса и других.

- Не понимаю.

- Они могли перестать быть лояльными.

- Как? Не представляю, что это было возможно в тех условиях.

- Ошибаетесь, молодой человек, и я попробую вас разубедить. Но прежде, чем начинать сие предприятие нам потребуется чай, много чаю.

Мы проследовали на кухню, где он поставил на огонь чайник, алюминиевый, начищенный. В ожидании, пока он закипит, мы присели на табуретки около маленького столика. Уже через минуту он встал и занялся очисткой спитого чая из большого фаянсового заварного чайника, гладко-белого, без украшений. Он его вымыл тщательно - сначала холодной водой, потом кипятком из алюминиевого чайника, который к этому времени поспел.