- Имел. В 53-ем, когда мы писали справку для Берии.

- Зачем ему понадобился такой взрывоопасный документ?

- Высокая политика. Берия послал справку партийной верхушке для иллюстрации, какой Сталин был плохой.

- Ничего себе! Сразу после смерти?

- 2 апреля. Понимаю ваше недоумение, но всего не объяснишь. Получится слишком долго. Вы лучше чай пейте.

- Федор Пахомович, это нечестно, вы меня затравили, а теперь бросаете историю на самом интересном месте.

- Ладно, что с вами поделаешь. Опять придется Сергея Ивановича на время оставить. В ситуации начала 48-го года не все ясно. Ликвидация Михоэлса осталась тайной даже для членов Политбюро. ЕАК распустили через 10 с лишним месяцев, а аресты его членов начались еще месяц спустя.

- Может, были международные соображения?

- Логично, но куда они девались поздней осенью? Повторяю, дело не совсем ясное. При проведении репрессий Сталин любил порядок - чтобы все было документировано и одобрено. Решения принимал обычно он, но члены Политбюро и даже всего ЦК получали проект решения и должны были письменно выразить свое мнение, если не было пленума. Так поступали в 37-ом, так было с делом авиаторов. С Михоэлсом Сталин нарушил свои собственные правила. Члены ПБ не были информированы про ликвидацию - ни до, ни после. Даже Берия.

- Как вы это объясняете?

- Никак. Нет у меня ответа. Я только знаю, что в последующие годы Сталин не раз вел себя не по-сталински, особенно по поводу ленинградского дела. А также по поводу дела врачей.

- С нами крестная сила! - вырвалось у меня.

- Именно. Хотя подобного замечания я от вас не ждал.

- Потому что я еврей?

- Простите, я ничего оскорбительно в виду не имел.

- Дорогой Федор Пахомович, русский язык для меня родной и, увы, единственный, которым я владею.

- Реплика ваша пришлась кстати, но выражение это употребляется в наше время редко. И с вами не очень вяжется. Но, наверно, и у меня есть невольные предубеждения. Тем более вы в Израиль собрались.