Майор Хо Вьет Ка сдавал экзамен в советской бронетанковой академии. Он сидел за длинным столом рядом с высоким, плечистым капитаном-переводчиком. По сравнению с ним вьетнамец выглядел подростком — маленький, худощавый.

Требования на экзамене по теории научного коммунизма в академии высокие. С моей, экзаменатора, точки зрения, Хо Вьет Ка достался относительно легкий вопрос: «Семья при социализме». Однако отвечал майор сбивчиво, и, думаю, если бы не сформулированные переводчиком наводящие вопросы, ответ слушателя мог потянуть только на «удовлетворительно».

— У вас есть мать? — спросил я майора, желая преодолеть внезапно возникшее между нами отчуждение.

— Нет.

— Братья, сестры?

— Были…

Об отце уже не спрашивал. Страна воевала беспрерывно почти сорок лет, и большинство вьетнамцев знают о своих отцах разве что по рассказам родственников.

— Мать и три его младшие сестренки погибли… — шепнул мне переводчик.

Теперь уже многое становилось ясным. Глаза вьетнамского офицера к концу ответа постепенно потеплели. Он заговорил о том, как вьетнамские матери любят своих детей. Точно так же, как всюду…

В Москве цвела липа, и ее запах после короткого теплого дождя наполнял аудиторию.

Экзамен закончен. Оценки выставлены. Документы подписаны.

В аудитории остались трое: майор Хо Вьет Ка, переводчик и я.

Товарищ Хо рассказывал о своей жизни. Он родился на берегу Меконга в пригороде Сайгона. Отец заготовлял бамбук для французской мебельной фирмы «Плезир». Когда прекращался сезон дождей, он уходил в горы на целое лето. Мать, привязав к спине младшую дочку, с утра до вечера работала на плантации местного богатея. Детство Ка, сколько он помнит себя, прошло в крохотном дворике. Он следил за немудреным хозяйством — три курицы и коза — и опекал сестренок. Рядом с домом находился зеленый илистый прудик, там он откармливал карасей, ленивых и неповоротливых, широких, как листья лотоса. Уток не держали: было запрещено.