– Это кто ж построился? – спрашиваю. – Совхоз для рабочих, что ли?

– У нас из тихановских в совхозе работает только один человек – управляющий, – ответил Володя.

– Как?! – удивился я. – В Тиханове эдакая прорва людей… Где ж они работают?

– В конторах.

– Так уж все и в конторах?

– Еще на кирпичном заводе, на аэродроме, в доротделе, в лесничестве. Мало ли где.

– Но ведь у вас в райцентре совхоз? По крайней мере отделение. Кто ж в поле работает?

– Сергачевские.

Село Сергачево лежало в трех километрах от Тиханова.

– Что ж они, на автобусе ездят?

– На грузовиках.

– Весело живете, – говорю.

– Не жалуемся.

Мы остановились возле щитового финского дома, покрашенного в желтый цвет.

– Зайдем, – кивнул Володя. – Это мое жилье.

Дом как дом – ничем не лучше других; веранда с крылечком под козырьком, сарай за домом, а впереди палисадник, обнесенный штакетником: молодые яблони, приземистая кустистая черноплодная рябина, аккуратные грядки клубники.

– Чей сад? – спрашиваю. – Кто садил?

– Сад мой, а дом казенный.

– Значит, надолго осел.

– Не в том дело. Просто я терпеть не могу оголенные дома. Крестьянская привычка: где живешь, там и сад ростишь. Это, знаешь, вроде зуда в руках; как иная бабка без веретена или вязальных спиц сидеть не может, так и я… Эти яблони из рязанского питомника привез – семилетки. А за рябиной в Мичуринск ездил.

Он отпер дверь под английским замком, снял в сенях со стены брезентовую куртку и стеганую фуфайку.

– Выбирай, что по душе, – подал мне.

– Зачем? – спросил я удивленно. – И так жарко.

– Пригодится. Зори у реки холодные, – нехотя ответил он, захлопывая дверь.

Мы прошли задами к ветлечебнице. Здесь было пустынно и безлюдно. Двери на замке. В левом крыле окна выбиты.