— Стой! Кто идет? — сурово окликнул его, я.

— Здравствуй мальчик, — обрадовался знакомому лицу Филиппок, и, видя суровое лицо разводящего, ведущего на посты караульную смену, растеряно спросил, — Ты, что не узнал меня?

— Я, вас не знаю! — продолжал шутить я, — Предъявите документы! Здесь штаб, а может ты диверсант душманский!

— Документы? — растерялся Филиппок, — а мои документы у писаря.

— Смена! К бою! — страшным голосом, отдал я боевой приказ, — Арестовать подозрительное лицо, и сопроводить в тюрьму. Руки вверх! Шаг, влево, шаг вправо, применяем оружие без предупреждения.

Лицо Филиппка искривилось, он чуть не заплакал, мне, стало стыдно за свою дурацкую шутку, так похожую на издевательство.

— Ладно, успокойся, мы пошутили, не плачь дитятко, — сказал я девятнадцатилетний сопляк, пожилому человеку, — Ну привет Филиппок! С прибытием! Будем, значит теперь вместе на боевые ходить.

— Мальчик, я же музыкант, — Филиппок жалко улыбнулся.

— А у нас в боевых частях некомплект, вас к нам и распределят, будешь со своей трубой в атаки ходить.

— СОЛДАТ!!! — я резво обернулся на грозный офицерский рык, сзади стоял ПНШ по разведке, — НЕ ХАМИ! Как тебе не стыдно! А ну прекратить издевательство! А то я тебе так дам, что до дембеля в госпитале проваляешься.

Мог дать, офицер, тот еще, боевой, не штабная крыса.

— Часовой, есть лицо неприкосновенное, неприкосновенность часового охраняется законом, — в ужасе забубнил я заученный еще в учебке, устав караульной службы.

— Первое, ты не часовой, а разводящий, во вторых, устава ты не знаешь, а в третьих…… - офицер поднял кулак, я зажмурился, ну не стрелять же в него.

— Товарищ капитан не надо! Мальчик пошутил, не бейте его, он мне крышу дома ремонтировал, — вступился за меня Филиппок.

— Ну, если крышу…… - я открыл глаза, офицер опусти кулак, — тогда живи!