— Привет старшина, — я, не боясь, заразится присел к нему на кровать, — Ребята тебе наилучшие пожелания шлют, и вот жратва и лекарства. — Я положил передачу на кровать.

— Спасибо мальчик, — Филиппок растрогался и заплакал.

— Филипыч, чего плачешь, ты же десантник, — я утешал его как мог.

— Как ты думаешь, я не умру? Нет? Так не хочется умирать. — Филиппок плакал.

— Ну что ты от желтухи не умирают, водки пить больше не придется, но и без нее родимой жить можно, — мне казалось, что я успокаиваю маленького ребенка, — скоро на пенсию уйдешь, дочка у тебя красавица, внуков будешь нянчить, музыке их учить. Все хорошо будет.

— Какой ты хороший мальчик. А знаешь, я ведь мечтал в джазе играть, не получилось. Может у внуков получится. Ну, ладно иди, иди, а то еще заразу подхватишь.

Я встал и пошел к выходу.

— Погоди! — окликнул меня Филиппок, я повернулся к нему, — Останься в живых мальчик. Возвращайся домой, пусть твоя мама обрадуется. Все, а теперь иди. Прощай!

Я вернулся домой живым, и моя мама была рада. Как сложилась дальнейшая жизнь, Филиппка, я не знаю. Но знаю точно одно, что выполнил и он свой долг, так как мог, и был такой же жертвой этой войны, как и мы, хоть и не ходил на боевые операции.

Если ты жив Филиппок, то счастья тебе и здоровья, а если нет, то место твое за доброту, душевность, талант музыканта, и неудачи, у престола Всевышнего.

Моя дорогая!

Кто не слышал мрачных армейских историй, про то как, получив известие об измене любимых, солдаты, стрелялись, дезертировали, или впадали в депрессию. В Советской армии существовал, освященной традицией ритуал, коварной изменщице, посылалось письмо, в котором на листе бумаги, красовался отпечаток подошвы солдатского сапога, с патриотической надписью: «Если бы не этот сапог, тебя бы … иностранный солдат».