Брага была почти готова, когда я, ее попробовал, понял, что медлить нельзя, так как четверо офицеров пригласив гостей, были в состоянии выжрать, пятидесятилитровый бачок за один день. Ночью, подавив слабое сопротивление дневального, «Ребята не надо, меня же командир убьет» — молил он, мы повзводно приходили к бачку и брали свою долю, житейских радостей. Быстро опустел бачок, а оставшееся сусло, мы предусмотрительно залили водой.

Офицеры, наплевав на устав, и не назначив ответственного за роту, безмятежно дрыхли в землянке. Наверно им снилось счастливое завтра, когда они смогут временно покинуть надоевшую земную юдоль, и вознестись в алкогольные горние выси.

Я набрал две фляжки, котелок, и пошел тащить службу на пост. Как я уже говорил, на постах мы не спали, жить хотели. Но все остальные, строго запрещенные уставом караульной службы, нарушения допускали. Курили, лежали, читали, болтали, а в этом случае еще и пили. При свете трофейного фонарика, я читал поэму Лермонтова «Валерик», прихлебывал брагу, и не заметил, как выпил обе фляги. И пронзительная мысль о схожести той кавказкой, и этой афганской войны потрясла меня, ради достоверности надо добавить, что потрясла меня всосавшаяся в кровь брага, но на этот вульгарный натурализм, я тогда не обратил внимание. Опечалился я судьбой юного подпоручика Лермонтова, вспомнил, что и сам поэт. Надо сказать, что писал я жалостливые стишки собственного сочинения в дембельские альбомы. Только чувство уважения к литературному вкусу читателя и глубокий стыд за эти с позволения сказать рифмы, мешают мне процитировать некоторые из них. Стало мне совсем грустно, когда я имел наглость сравнить наши судьбы. Но в котелке еще оставалась брага. Я ее выпил в два глотка, за помин души великого поэта.