Временно под шкафом появлялись: черный таракан и веселый мышонок, который грыз сахар и катал шахмату.

Там же водились: обыкновенная пробка, дохлые мухи, пыль, похожая на вату, и оловянный солдат, которого никак нельзя было достать оттуда.

На предложение лечь на пол и глядеть на эти прекрасные вещи мать отвечала с досадой:

- Отстань, пожалуйста, со своим шкафом, у меня и без того руки отваливаются.

Митя, услышав эти слова, испугался и долго ходил за матерью, ждал когда у нее начнут отваливаться руки.

На отца Никита и Митя давно махнули рукой. Отец был добрый человек, но не умел играть ни во что. Разве - посадит Митю на колено:

- Ну, давай, малыш, поскачем. Хоп, хоп...

Мите было тряско на жесткой коленке. Того и гляди упадешь, и совсем не похоже на лошадь.

А если играть по-настоящему: Никита на щетке, Митька на венике, галопом по коридору, да кругом стола, да брыкать, заржать, завизжать "ииииигогогогогогого!"

Отец швырнет газету, зажмет уши, закрутит головой:

- Пощадите мои уши, я уйду из этого дома...

В свободное от службы время родители занимались воспитанием.

Во время обеда каждый раз говорилось одно и то же:

- Никита, изволь есть лапшу, иначе ты уйдешь в темную комнату!

- Митя, перестань стучать ложкой по тарелке!

- Дети, не чавкайте, вы не поросята!

- Дети, перестаньте надуваться водой, когда на столе молоко!

Никита делал старое лицо, потому что лапша не лезла в живот. Темной комнаты он не боялся, - ее в квартире даже и не было. Но попробуйте-ка не есть лапши, когда два человека, каждый ростом с буфет, глядят тебе в рот и повторяют:

- Ешь, ешь, ешь, ешь, ешь, ешь, ешь!

В это время Митька вдруг хватал ложкой по кувшину так, что отец и мать подскакивали.

Митю сейчас же шлепали по рукам. Он сопел, молчал. А Никита, будто бы доев лапшу, бежал с тарелкой на кухню со скоростью сорока пяти километров в час.