А он сперва управился с сосисками (говяжьи, и думаю, что там было не меньше двух фунтов с четвертью), и тогда только его мудрость проступила наружу, все равно как испарина.

— Мэгсмен, — говорит, — погляди на меня. Перед тобой человек, который побывал в Обществе, а теперь оттуда выбыл.

— Вот оно что! Выбыли! Как же вам удалось, сэр?

— Расторговался! — говорит он. И до чего же мудро при этом смотрит!

— Друг мой Мэгсмен, я хочу поделиться с тобой споим открытием. Ценное открытие! Оно мне стоило двенадцать с половиной тысяч фунтов. Дело вот в чем: человек не столько попадает в Общество, сколько попадается.

Я, признаться, не очень разобрался, однако, киваю, как будто все понял.

— Ваша правда, — говорю, — ваша правда, мистер Фарш.

— Мэгсмен, — говорит он, а сам щиплет меня за ногу, — вот и я попался. На все свое состояние, до последнего пенни.

Я чувствую, что бледнею; вообще-то я за словом в карман не лезу, а тут едва вымолвил:

— А где же Норманди?

— Сбежал. И прихватил столовое серебро, — говорит мистер Фарш.

— А другой? — Это я спросил про того, который когда-то носил епископскую митру.

— Сбежал. И прихватил драгоценности, — отвечает мистер Фарш.

Тут я сел и смотрю на него, а он встал и смотрит на меня.

— Мэгсмен, — говорит он, и что дальше говорит, то все мудрее, — ведь Общество-то сплошь состоит из Лилипутов. При Сент-Джеймском дворе все занимаются моим старым ремеслом — все по три раза обходят зрителей, при всех орденах и прочей бутафории. И всюду звонят в колокольчик, а домики — одна декорация. Блюдце у них так и ходит по кругу. Знаешь, Мэгсмен, блюдце-то, оказывается, всесветное учреждение!

Ну, я вижу, что несчастья его ожесточили, и, конечно, сочувствую.

— А что касается Толстых Женщин, — говорит он, да как стукнется изо всей силы лбом об стену, — их в Обществе сколько угодно, только похуже. Та, первая, просто дура была и вкуса не имела; сама же себя и наказала: получила Индейца! — Тут он опять стукается головой об стену. — А эти, Мэгсмен, эти все корыстные.