Чтобы попасть с фронта в Москву, я поступаю на отделение восточных языков Академии Генерального штаба. Для этого я одолеваю тысячу японских слов, осиливаю сотни причудливых начертаний иероглифов.

Академия -- не только Москва, но и возможность в дальнейшем узнать Восток, погрузиться в первоисточники "магии" искусства, неразрывно для меня связывавшиеся с Японией и Китаем.

Сколько бессонных ночей пошло на зубрежку слов неведомого языка, лишенного всяких ассоциаций с известными нам европейскими!..

Сколько изощренных средств мнемоники приходилось применять!

"Сенака" -- спина.

Как запомнить?

"Сенака" -- Сенека.

Назавтра проверяю себя по тетрадочке, прикрывая ладонью японский столбец и читая русский:

Спина?

Спина?!

Спина...

Спина -- "Спиноза"!!! и т. д. и т. д. и т. д.

Язык необычайно труден.

И не только потому, что лишен звуковых ассоциаций с языками, нам известными. Но главным образом потому, что строй мышления, выстраивающий фразу, совсем иной, чем ход мысли наших европейских языков.

Труднейшее -- не запомнить слова, труднейшее -- это постигнуть тот необычайный для нас ход мышления, которым выстраиваются восточные обороты речи, построения предложений, словосочетания, словоначертания и т. д.

Как я был в дальнейшем благодарен судьбе, что она провела меня через искус и приобщила к этому необычайному ходу мышления древних восточных языков и словесной пиктографии! Именно этот "необычайный" ход мышления помог мне в дальнейшем разобраться в природе монтажа. А когда этот "ход" осознался позже как закономерность хода внутреннего чувственного мышления, отличного от нашего общепринятого "логического", то именно он помог мне разобраться в наиболее сокровенных слоях метода искусства. Но об этом ниже.