В Пушкине, как заметил Юлий Айхенвальд, всегда был "голос осторожности". Говорили, что поэт вернулся, так как дорогу перебежал заяц, навстречу шел священник, а это дурные приметы. Но Пушкин вернулся, по мнению Анненкова, не из-за плохих примет, хотя в них верил, а по осмотрительности, логическому рассуждению и удивительной способности предвидеть опасности -дару, который не раз его выручал. Отъехав немного, поэт велел поворачивать назад. Возврат в Михайловское спас его: до восстания декабристов остались считанные часы. Посадили бы в Петропавловскую крепость, подвергли изнурительным допросам, и неизвестно, чем бы все кончилось.

Пушкин тихо вернулся и между 4 и 6 декабря 1825 года написал письмо Плетневу, надеясь на хлопоты лояльных друзей: "Если брать, так брать -- не то, что и совести марать -- ради Бога, не просить у царя позволения мне жить в Опочке или в Риге; черт ли в них? а просить или о въезде в столицу, или о чужих краях. В столицу хочется мне для вас, друзья мои,-- хочется с вами еще перед смертию поврать; но, конечно, благоразумнее бы отправиться за море. Что мне в России делать?".

Кстати говоря, рябой и кривой Архип Курочкин, упомянутый Пушкиным-Хохловым в фальшивой подорожной (ростом на полвершка меньше поэта) заслуживает внимания. Он, хоть это к нашей теме и не относится, вошел, благодаря указанным обстоятельствам, в историю литературы. С ним пушкинисты сыграли забавную шутку -- его... клонировали: из одного Курочкина состряпали двух.

Модзалевский называет его просто "Архип (крепостной Пушкиных)". "О спутнике Пушкина, Архипе Курочкине, -- писал Цявловский, -- мы не имеем никаких сведений. Можно только отметить, что эту фамилию носит в "Капитанской дочке" казак, паривший Пугачева, и в "Барышне-крестьянке" -Акулина Петровна". На самом деле сведения о Курочкине существовали, и Цявловский позже сам отметил свою ошибку.