Сделал он это так тихо, что никто не заметил, как он переменил место. По-видимому, то, что он увидел, ему показалось нарушением дисциплины, так как, окинув взором окружавших его людей, он сдвинул брови, а его широкий рот изверг отвратительное богохульство, способное, в глазах разбойников, потрясти небо:

— Sanque di Christo!..

Разрезавшие на куски барана мгновенно выпрямились, точно получили по спинам удар палкой. У игроков руки замерли в воздухе. Часовые обернулись. Женщина задрожала, а ребенок заплакал.

Жакомо топнул ногой.

— Мария, заставьте замолчать ребенка, — сказал он.

Мария поспешно расстегнула вышитую золотом ярко-красную корсетку и, приблизив к губам ребенка полную, с бронзовым оттенком грудь, составляющую красоту романской женщины, склонилась над ним и, как бы защищая, прикрыла обеими руками. Ребенок взял грудь и затих.

Жакомо казался удовлетворенным столь явными признаками повиновения; за минуту перед тем свирепое, его лицо приняло обычное выражение с оттенком печали; затем жестом руки было позволено всем продолжать оставленные занятия.

— Мы кончили игру, — сказали одни.

— Баран готов, — возвестили другие.

— Хорошо. В таком случае, ужинайте.

— А вы, капитан?

— Я не буду.

— Я тоже, — послышался тихий голос женщины.

— Это почему, Мария?

— Я не голодна.

Последние слова, произнесенные робко и едва слышным голосом, тронули прозвучавшим в них затаенным страданием бандита; он положил свою смуглую руку на голову подруги. Сняв с головы его руку, женщина приникла к ней своими губами.

— Вы славная женщина, Мария.

— Я люблю вас, Жакомо.

— Ну, так будьте благоразумной и принимайтесь за еду.

Мария повиновалась.

Тогда они оба заняли места у соломенной циновки, на которой были разложены зажаренные при помощи ружейного ствола, заменявшего вертел, куски барана, козий сыр, лесные орехи, хлеб и вино.