– Несут меня проклятые пече-не-ги! Разлучают меня с вами, лю-ди-и!

– Будило! Будило! Где ты? На подмогу!

– Вот тебе!

– Садани коня по звезде, Будило!

– Не робь!

Слышалась возня, крики, чье-то всхлипывание.

– В топоры их!

– Да что же это, русские люди? Куда вы? Неужто испугались немытого отродья?

– В топоры их!

Казалось, безумие овладело людьми: ошалелые, они бросались из одной стороны в другую, сталкивались, падали. По ним скакали лошади улюлюкающих степняков. Люди прыгали через плетни, лезли в подворотни, прятались под избами.

Всего пять или шесть холопов, выставив из-за частокола боярского двора луки, стреляли. Доброгаст еле вырвался из сутолоки. Перемахнув изгородь, побежал огородом.

«Что же Любава? Что же Любава?» – билась в голове неотступная мысль.

Пробежал наискось двор, влез на курятник, проломав ветхую кровлю, прыгнул на улицу. Полуземлянка, в которой жила нареченная, горела; тлел на крыше сырой мох, а сама девушка лежала в седле печенега. Их пять или шесть, они уже трогают лошадей, груженных кожаными мешками с награбленным добром. У одного дымится челка копья.

«Скорей, скорей! Что же она не кричит, не бьется, не зовет его на помощь?»

Тело ее безжизненно свисает с седла, распущенные волосы метут землю, цепляют траву.

– Любава! – вырвался из груди крик, заглушился топотом копыт.

Доброгаст, подняв над головой кулаки, бежал по улице:

– Проклятье вам! Смерть вам! Бей вас град! Крути вас вихрь! Великий громовержец Перун, порази их своим огненным мечом! Лю-ю-ба-а-ва!

Навек уходила она от него туда, в дикие степи, где ковыль; уходила, чтобы стать рабыней в неведомом печенежском улусе. Рабство хуже смерти! Это он знает крепко! Вот и конец! Вот всему конец!