— У-ф-ф, — выдохнула громко и превратилась в худень-кую черноволосую Юльку, более похожую на неощипан-ную студентку первого курса, чем на аспирантку смер-тельного второго года обучения.

В желудке тихо заурчал проглоченный вчера моторчик.

— Так и язву себе заработать можно, — подумала она и посмотрела на часы. — Господи, половина шестого, а я и не заметила, как день пролетел! Все! Завтра специально при-ду попозже, а то с восьми часов торчишь здесь каждый день, и никто спасибо не скажет. Надо и о себе немного думать! Мое здоровье, это не только мое здоровье. Это, в первую очередь, здоровье моей любимой угнетенной ро-дины. Отлежаться, отоспаться, и не трепыхаться! Это при-каз!

Взяла со стула неприметную сумку, оборудованную двадцатью восемью потайными карманами, из которых Юлька нашла пока и открыла только шесть штук, сложила в нее рабочие тетради. На столе под стеклом фотография, с которой на нее весело смотрят их мальчишки. Ей стало больно и стыдно, что за весь день о них даже не вспомни-ла.

— Вот жаба я! Себя не забыла, пожалела. А пацанам ка-ково?! Весь день мотаются по деревням, замеры делают, и на меня, между прочим, на мою диссертацию тоже пашут! — Явственно представив картину рабского, местами изну-рительного труда Лехи и Васьки в окрестных деревнях, Юля разрыдалась от переполнившей ее жалости.

— Народ там какой? Мужики сплошь пьяные, грязные да немощные, лакают ведрами самогон, заедают прошло-годним силосом, от них и толку-то почитай никакого. До-ярки, те наоборот, на молоке и комбикормах сплошь кровь с молоком да голоднущие как собаки… Ох, и каково там нашим мальчикам в спину не целованным, необъезженным да необстрелянным? — плакальщицей на похоронах запри-читала девонька. Получилось очень даже натурально. Она послушала себя со стороны, добавила высоких в голосе и пары глубоких морщин у левой губы.