Убедился Иван Терентьевич.

«Я его, говорит, ночью свалю».

«Вот те на! — думаю. — Еще объездчик». Поспорил я с ним. Да куда! Он на своем: «свалю» да «свалю», мне, мол, можно. Так и ушел к болоту, а я спать улегся.

Ночь. Небо запасмурилось. В лесу темень. Костер горит. С елок мох над огнем сосулями свесился, от костра горячим воздухом тянет, мотает мох, как ветром бороду. Чудно. И не спится мне, все про зверя думаю: вот он из ельника выходит, головой трясет — комара отмахивает, вот бредет по кочкарнику, осока шевелится; вот подходит к лужице, бух в нее! Вода всплеснулась, зверь фыркает, сопит, голова над водой что бочонок торчит… Эх, на прицел взять!.. Темень, да ничего, не промахнулся бы… Вдруг слышу: бах! — выпалил Иван Терентьевич.

Вскочил я, а сердце так и мечется. Думаю: «Эх, поди, напугал только зверя. Стрельнул мимо».

Подходит Иван Терентьевич. Со штанов вода течет, на голяшки трава намоталась — берег топкий, он на корточках сидел, до пояса его в грязь и засосало.

«Слава богу, слава богу!» — говорит.

«Свалил?» — спрашиваю.

«Свалил, — говорит. — Слава богу, слава богу!»

Отдохнул, обсох у огня.

«Я тебе, говорит, Алешка, четвертую часть и печенку должен. Ты мне на зверя указал. Рассветает — пойдем свежевать».

Я ему: «Не по закону ты сделал, и доли твоей мне не надо».

Он: «Разрешение я оформлю. Вот тебе честное слово! Знаю сам. Помоги вытащить».

Рассветало. Приходим к лужице. Ясное море, он, оказывается, сослепу своего коня понужнул. Угодил ему прямо под лопатку…

— Ну, я отправился, не то опоздаю, — прервал свой рассказ Алексей.

Я вышел на крыльцо вместе с ним. Он взял меня за руку и, оглянувшись на дверь, сказал:

— Вот что, милый, Катюша-то на тебя обижается.

— За что? — встревожился я. — Чем я мог обидеть ее?

— Мы с тобой друзья, живем попросту, — притянул он меня к себе поближе, — а Катюша вроде как в стороне. Ты ее даже на «вы» называешь: ей это обидно.