Мимута сказала, что вчера муж принес зерно и масло и теперь можно не волноваться за завтрашний день.

– Надолго ли? – прервала ее соседка. – Каждый раз мы ведем такие разговоры, а спустя две-три недели бегаем друг к дружке за кусочком хлеба.

Вернувшись домой, Мимута взяла из бочки несколько горстей зерна, рассыпала их на зернотерке, смочила водой и принялась растирать продолговатым камнем: получалась грубая мука с отрубями.

Сделав в муке ямку, Мимута налила туда воды и прибавила к муке вчерашнего теста. Когда тесто было готово, она стала делать круглые толстые лепешки.

Кирпичи в очаге сгорели, Мимута положила лепешки на раскаленные камни и покрыла их горячей золой.

– Ну, работа кончена, – проговорила она вполголоса и стала одеваться в праздничное платье.

Мимута надела на себя белую одежду, сандалии из листьев папируса, блестящие стеклярусные браслеты на кисти рук и на лодыжки, широкое ожерелье из бус на шею. К волосам она приколола красную ленту, подвела ярче, чем всегда, глаза и накрасила губы.

Полюбовавшись на себя в бронзовое зеркальце, Мимута пошла будить Нугри.

– Вставай, – сказала она. – Солнце уже высоко.

Нугри смотрел на Мимуту. Нарядная, она быстро двигалась по каморке и говорила:

– Я хочу итти с тобой в Фивы. Чего мне бояться? Давки? Но я хочу видеть старого Рамзеса-Миамуна – жизнь, здоровье, сила!

– Ты говоришь, женщина, не понимая, что говоришь! – вскричал Нугри. – Разве хорошо детям тащиться в жару по пыльной дороге? Толкаться в толпе на улицах? Подумай, Мимута!

– Я хочу видеть старого Миамуна!

– Пусть будет по-твоему. Ты его увидишь, клянусь Амоном! Но детей с собой не возьмем.

– Я это решила еще вчера, – сказала жена, – когда вынимала из сундука две одежды – одну для тебя, а другую для себя.

Кени зашел за Нугри. Узнав, что с ними пойдет Мимута, он нахмурился.

Однако не стал возражать.

Они шли по краю мягкой пыльной дороги. Толпы народа тянулись к городу. Нугри и Кени жалели, что затеяли прогулку в такой знойный день.