Варвара Алексеевна, первая жена Челышева, нынче умирала от рака.

- Уж тещу свою мог бы оставить в покое... - рассердился старик и принялся ходить по комнате, надеясь отвлечь жену от машинки.

- Пашет, я просила: чем-нибудь займись, - не выдержала Женя.

- Занят. Смотрю, как размножаешь сплетни и пакости.

Женины пальцы повисли на клавишах, глаза за дымчатыми стеклами замигали.

- Прежде чем обижать, прочел бы...

- Читал твоего Гришку. Ничего, кроме благоглупостей, не выудил.

- Но это совсем другое: не критика, а воспоминания. Талантливые воспоминания.

- Расхваливаешь так, словно сама их написала. Вы что - сиамские близнецы?

- Не стыдно, Пашет? Он муж твоей дочери...

- И твой любовник! - вспылил старик и тут же перепугался.

- Нет, это невыносимо. Отлично знаешь: ничего между мной и Токаревым не было. Бедный Пашет... Тебе надо было жениться на настоящей, на естественной женщине. Она всю жизнь посвятила бы тебе. А я себя не переделаю.

- И любишь Гришку!

- Опомнись. Я лишь похвалила его рукопись. За что мучаешь? Тебе ведь столько меня не надо...

Павел Родионович похолодел, решив, что жена намекает на его стариковскую немощь.

- Не нужна я тебе вся. Оставь меня для самой себя немного.

"Ну вот, голова разболелась... Испортил рабочее настроение. Несчастный, ненормальный старик, - огорчилась Женя. - То сходит с ума, что я где-то шлёндраю, а дома сидишь - тоже нет покоя. Прямо хоть встань и снова куда-то беги. Чем ему мешали мемуары Токарева? Так хорошо было за этой чужой машинкой отвлечься от служебных интриг и окунуться в треклятое прошлое..."

Но тут Евгения Сергеевна подумала, что и она сама ненормальная.

"Определенно ненормальная, - будто перед зеркалом тряхнула головой, от чего косая с проседью прядь молодо коснулась щеки.