– А кто же я, по-вашему, если не он?

– Ты мать свою и отца, падла, зарезал!

– Да вы… вы… вы… что… я не… не…

– Попался!

– Ребята, вы что, я же тоже русский, я не еврей. Евреи, это они…

– Ты нам зубы не заговаривай. Пришел вроде как с телевизором, вроде как гражданин, а сам сука! Говори, как обезглавил? Признавайся!

– Э… э… э…

– Ага, скотина! А если мы вот тебе сейчас голову спилим?! Вот этой вот пилой спилим живому? Хорошо тебе будет? Ну, признавайся, скотина! Плохо или хорошо?

И как же это я так, так по-мудацки попался, как они меня сразу. И ведь дверь закрыли на засов. Какой, однако, тяжелый, какой крупный, круглый засов. И зачем они сунули лом в петлю? Зачем они лом-то сунули, гады, а-а…

– А-аа…

– Плачешь, скотина. Нет, ты скажи, хорошо тебе или плохо, если башку твою рыжую пилить будем щас? Открой рот, говори языком!

(Дышу.)

– Лом…

– Что лом?!

– Зачем лом… Зачем лом туда сунули, в это, как это называется, не знаю…

– В засов, что ли?

– В засов, да, в петлю. Не надо лом, в смысле лома…

– Эге… Батяня, ты слышал?

– Так, может, ломом его?

– Эй ты, труха, тебе, может, выгоднее ломом? Бац! И насквозь мозга твоя вылетит желтая. Ну? Отвечай!

Что сказать им, что?! Как же это так получилось? Вот так внезапно… Я веселый прихожу в мастерскую, в теле эту мастерскую, чтобы переключалось лучше и… Так лучше бы и не переключалось никогда! Лучше бы и не работало вовсе! Сидеть на табуретке и пить молоко, да-да, именно молоко со сгущенкой и никогда, никогда не ходить в телемастерскую, чтобы не попасться. Не рисковать! Но если бы знать, эх, если б раньше догадаться. А теперь всё. Вот это вот происходит, и всё, и не вернуться, как в детстве. Неужели это не кончится никогда?

– Мама!

– А-а, гад, мамочку стал звать! Слышь, батяня, он мамку зовет, ха-ха!

– Мама, за что?

– Гадюка! На пол тебя бросить и харю твою сапогом свернуть, чтобы не было у тебя хари, потому что не достоин ты хари, чтобы был ты без хари. Навсегда!