— Вы не думайте, что я смерти боюсь. Не-ет, а вот тяжко: не дождусь, видно, когда всем полегчает. Сам я из рук беды вырвался. Бедные мы, а все же таки живем.

Сад есть, мазанка есть, корова есть. Камешки мои, Граша, схорони до Маркушкиных лет: может, он кого обрадует ими. И не забудьте похоронить меня и бабку во-он там. — Иван через окно указывал на гору за садом: Тяжко будет нести туда, а уж потрудитесь. Оттуда вроде бы всех слыхать и все видать. Может, как вся земля вздохнет, мы со старухой хоть мертвые, да услышим.

Все глядели на гору, заглатывали слезы и верили, что дед скоро умрет. Только Маркушка отмахивался от слов о смерти и однажды сказал Ивану:

— Ты, деда, лучше поскорей вставай. Учитель вон говорит, царь к морю приедет, и советует камешки из десятого мешочка царице подарить.

Это взволновало Ивана.

— А ведь верно, а? — встрепенулся он. — Подарим царице, пускай радуется с детями, а я бы ей слово какое, гляди, о деревне сказал, а? Может, и вышло бы чего.

Жарче всех Ивана поддержала бабка. Ей начало мерещиться, как посланные царицей генералы ходят по родной деревне, сзывают народ, ведут его в экономию, награждают добром, землею, лесом, а управляющего и приказчиков гонят вон. А потом она, бабка, сидит будто на плите у ворот, видит идущих от поселка людей и… узнает своих, деревенских. Их деревня послала благодарить Ивана и ее, бабку.

Она веками прикрывала глаза и лепетала, как надо поклониться царице, как стать на колени, какие слова сказать. Через день появился кусок черного плису, Аграфена и бабка сшили из него мешочек для камешков и приделали к нему завязку вишневого цвета.

Иван задышал ровнее, поправился и пошел в школу за советом. Разговор с учителем вышел у него чудной: учитель глядел на него насмешливо, часто дергал себя за бороду и; будто пьяный, говорил: