- Скучно, тяжело слушать три часа речи и ничего не понимать. - А ты думаешь, если бы мы все понимали, нам было бы веселее?
* * *
В Париже я однажды сидел в парикмахерской, меня стригли. При помощи двух-трех слов мы все же переговаривались с парикмахером. Узнав, что я русский, из Москвы, парикмахер допытывался, кто я по профессии.
- Дипломат?
- Нет.
- Торговля?
- Нет.
- Медицина?
- Нет.
Наконец я решил признаться, что я писатель и даже поэт.
- О! Поэт! - воскликнул парикмахер обрадованно.- Ев-тушен-ко!
Конечно, меня лично, он не принял за Евтушенко, но вот, значит, русская поэзия замыкалась у него на этом имени.
- Да вы читали Евтушенко хоть одно стихотворение?
- О нет, нет, конечно, я ничего не читал, но - Ев-ту-шен-ко!
* * *
Оказывается, Владимир Набоков, русский писатель-эмигрант, романист, но более того своеобразный поэт, до самой смерти жил в гостинице (в швейцарском городке Монтре), занимая просторные дорогие апартаменты. Видимо, он рассчитывал, что денег ему до конца жизни хватит, хотя там, в Швейцарии, самое дорогое, что есть, так это гостиницы, в то время как не было ничего проще ему купить дом с газоном и садиком вокруг и возвышенность на холме, и тишина, и все, короче говоря, земные блага. Обслуживание? Да за те деньги, что он валил за гостиницу, он мог нанять целый штат обслуги.
Так что же это? Каприз? Прихоть? Снобизм? Я думаю, нет. Но вот его возможные рассуждения: "Да, я эмигрант. У меня нет родины, нет России, нет своего кровного дома. Ну так я буду жить в гостинице, как бы временно, не пуская корней в чужую землю, не прикипая к чужой земле душой, жить приезжим, проезжим.